Экстремальные виды любви
Начало Проза Графика Аудио Форум Гостевая И компания
Предыдущая страница Следующая страница

Часть шестая. Черное время

То было страшное, черное время, наполненного нескончаемой болью.
...День клонился к вечеру. Ася приготовила ужин, ждала мужа и сына, они должны были появиться с минуты на минуту. Неожиданно приехали Ольга и Эль. Лёлька сказала, что ей позвонил Артем: Илью сбила машина, Артем с ним в больнице, велел никуда не уходить, быть дома. Ася переполошилась, стала спрашивать что именно с Илюшкой. Подробностей подруги не знали. Они действительно ничего не знали, все трое были одинаково встревожены.
- Почему он мне не позвонил?! - возмутилась Ася.
- Не знаю... может, дозвониться не смог... - растерянно предположила Лёлька.
Ася раздраженно махнула рукой и начала звонить Артему. Его сотовый был отключен.
Ася металась. Ругалась, почему Артем не сказал в какую больницу повез Илюшку... Наконец, во входной двери скрежетнул ключ. Они подхватились, кинулись в прихожую... Ася взглянула на мужа и побледнела. Лицо Артема было землистого цвета, заострились скулы, глаза ввалились. Он сказал, что Илья умер.
- Нет... - с дрожащей улыбкой оттолкнула Ася эти слова. - Нет... Нет... - потом закричала каким-то звериным криком и потеряла сознание.
Ее привели в чувство, она снова кричала, порывалась бежать к сыну, опять теряла сознание. Вызвали скорую помощь, Асе сделали укол, она уснула. Когда проснулась, казалось, что продолжает действовать вчерашний укол, она будто до конца так и не пришла в себя.
Внезапно обрушившееся горе оглушило Асю. Она оцепенела и даже не плакала. Лицо застыло, все чувства непостижимым образом исчезли, словно провалились куда-то вглубь. Лучше бы она плакала и билась в истерике, тогда можно было бы прибегнуть к медикаментам. Но она не плакала. Ее эмоциональная холодность пугала. Невольно приходила мысль, что там, за непроницаемым «равнодушием» Ася медленно сходит с ума. Она замкнулась в себе, почти утратив контакт с окружающим миром. С ней разговаривали - она не отвечала. Если и говорила что-то, речь была невыразительная, заторможенная, действовала она тоже автоматически.
Перелом случился на третий день после похорон. Она проснулась с мыслью, что сегодня Илюшка с группой идет в парк на пикник. Ася приготовила аккуратные пакеты с бутербродами, фрукты, бутылочку сока, взяла Илюшкин рюкзачок и принялась все укладывать в него.
- Что ты делаешь? - спросил Артем, застыв в дверях.
Ася подняла на него глаза, медленно перевела на рюкзачок взгляд, сделавшийся осмысленным... и из глаз хлынули слезы. Прорвался заслон от ужасной реальности, выстроенный ее психикой, неспособной вынести такого удара. Асино бесчувствие взорвалось гневом и обидой. Плохо было то, что гнев и обида затмили ее разум. Виновником несчастья сделался Артем.
Родители, приехавшие разделить горе, ничем не могли помочь. Мама только плакала, усугубляя и без того тяжелую атмосферу. Отцу надо было возвращаться к работе. Мама хотела остаться, но Артем и Эль с Лёлькой уговорили ее ехать вместе с ним. Здесь есть кому позаботиться об Асе. Отвели девять дней, и родители уехали.
Жизнь в осиротевшем доме превратилась в ад. Ася злилась на Артема, за то, что будучи всего лишь в шаге от Ильи, он допустил, чтобы с ним случилось несчастье. Отец, которого мальчик обожал, считал самым лучшим на свете, самым умным, самым сильным - не защитил! Врач высокого класса, десятки раз спасал чужие жизни, сына - не спас! Злость Асина доходила до ненависти. В ее необоснованных, несправедливых обвинениях не было и капли рассудочности, и приговор, который она выносила Артему, становился страшнее в своей бессмысленности. В те дни с Асей не могли говорить ни подруги, ни родные. Никто не мог пробиться к ее разуму сквозь негодование, озлобленность, раздражение, обиду. Все, кто был вокруг нее - они живы, едят, спят, дышат... А ее мальчика нет! Совсем нет!!!
С уходом Илюши в семье нарушилось равновесие, семья пошла в разнос. Казалось, Ася физически не может видеть Артема. Она то и дело срывалась на него, кричала, требовала: «Уходи! Я хочу, чтобы ты ушел!». Он терпел. Пытался говорить с ней. Ни на какой контакт она не шла. Ночью, лежа рядом со спящей Асей, он смотрел на нее, задыхаясь от жалости и любви к ней. Лицо ее и во сне не становилось спокойным. На нем будто тень лежала. Иногда Ася стонала во сне. Один раз, Артем, желая прогнать дурное из ее сна, тихонько погладил Асю по щеке. Она вздрогнула, лицо ее исказилось и, не просыпаясь, Ася принялась отталкивать его руку. После этого Артем горько сказал Лельке:
- Она стала меня ненавидеть...
- Да нет же!.. Нет, Артем! - возразила она, страдая с каждым из них и за каждого. - Ася себя не помнит. Она не понимает...
- Не надо ничего говорить. Я знаю.
- Может быть, ей можно как-то помочь? Она ведь, правда, не в себе. Может, ей таблетки какие...
- Я пытался. Она мне их назад швырнула. В еду добавлять - она почти не ест. В воду - она горькие, почувствует. Если только в клинику, принудительно...
- Потерпи... - прошептала Лёлька, стараясь сдержать закипающие слезы. «Как потерпеть? - понимала она сама. - Разве ему легче, чем Асе? Зачем она с ним так?.. - Артем...
Он покачал головой и не сказал больше ни слова.
Он терпел. Но в их отношениях ничего не менялось. Когда терпеть уже не оставалось сил - уходил. Потом возвращался. Уходил и возвращался. Уходил и возвращался. Месяц, другой, третий. Настал день, когда Артем обернулся от двери и сказал:
- Может быть тебе и правда одной лучше. Я не знаю. Но так жить я больше не могу. Я не вернусь.
- И уходи! Уходи! Не хочу видеть тебя! Мне никто не нужен! - все еще кричала Ася, когда дверь за ним уже закрылась. Потом рухнула ничком на диван и плакала долго, взахлеб, пока не обессилела и не уснула.
Артем не вернулся. Асе даже легче стало как будто. Но теперь она ушла в горе еще глубже, всеми мыслями, всеми чувствами погружаясь в черноту и боль.
Ася остро переживала чувство вины перед сыном. Главная вина была в том, что она продолжает жить, а его нет. Почему в тот день она сама не пошла забрать Илюшу из детского сада?! Чем таким страшно важным была занята?! Отторгая реальность, сознание Аси постоянно «соскальзывало» в прошлое и снова проживало события, связанные с Ильей, окрашивало их в иные краски, чем прежде. Вспоминала какие-то Илюшкины просьбы, желания, которые они оставили без внимания... Эти воспоминания теперь отзывались чувством мучительного сожаления. Вспоминала редкие случаи, когда он был за что-то наказан, или когда они, родители, были не правы, но все же настояли на своем. Как горько было думать об этом, и раскаиваться, и страстно хотеть, чтоб этого не было, и знать - поздно... Непоправимо поздно... Каждая такая мысль мучительной болью переполняла все ее существо, и Ася опять начинала плакать - это было всё, что она могла сделать.
Она никак не хотела смириться с постигшей их бедой. «Почему это случилось с нами? Почему ее сыну досталась такая коротенькая, крохотная жизнь? Почему его отняли у нее? Почему именно он? Почему он, а не я?» - спрашивала Ася снова и снова.
Чувством вины Ася заслонялась от необходимости принять свершившееся и признать свою беспомощность в этой ситуации. Из-за несогласия с тем, что случилось, она в сотый раз возвращалась к событиям рокового дня и мысленно прокручивала, перестраивала их, думала, как все изменилось бы, если бы только в какой-то момент она поступила иначе. Не проходило навязчивое желание найти тот момент, с которого все пошло не так.
Если бы кто-то мог заглянуть, какими мыслями жила Ася, понял бы, что у нее развивается психическое расстройство, настолько иррациональными были холодные, липкие, мутные мысли, заполнявшие ее мозг. Они выстраивались в замкнутый круг, разорвать который было невозможно. Ася становились рабой этих мыслей.
Потом пришло время осознания, что прошлого не вернуть. Прошлое безвозвратно утрачено. Настоящее ужасно и невыносимо, будущее – невозможно. Вместе с Ильей ушел смысл жизни. Потеряв ребенка, Ася потеряла себя. У нее не осталось ничего, кроме ощущения опустошенности, беспомощности, потерянности. Однако она по-прежнему не хотела никого видеть, не хотела ни с кем говорить. Да ей просто трудно было общаться с людьми. Ася не могла сосредоточиться, мысли терялись, как в тумане, разбегались, терялись и путались.
Сильно ухудшилась память. Нарушился сон. С наступлением ночи к Асе приходил страх. Чего именно она боится, Ася не смогла бы сказать. Страх был многоликий.
Это был период максимальной душевной боли, которая порой казалась невыносимой. Она накатывалась волнами. Временами чуточку стихала... Но передышку давала лишь для того, чтобы нахлынуть вновь с такой силой, что хотелось выть и кататься по полу.
Ася не хотела, чтобы ее жалели. Ее бесили слова, что жизнь не кончена, и надо жить. А она знала - ей нечем жить! Ей говорили: «Ты еще такая молодая, Асенька. У тебя еще будет ребенок, а то и два или три». Эти слова приводили Асю в бешенство. Неужели они не понимают - это будет другой ребенок! Разве он заменит ее солнечного мальчика? И легче никогда не станет. Никогда не будет радости в ее жизни. Она НЕ ХОЧЕТ испытывать радость! Эти боль и страдание - на всю жизнь. Она ни в чем и ни в ком не найдет утешения и никогда не найдет замены сыну. Зачем они так говорят?! Зачем думаю, что эти слова могут ее утешить?! Они думают, что их слова - целебный пластырь на ее раны и не понимают, что лишь снова и снова ранят бедное сердце.
Ася была права. Счастливы те, кто судьба уберегла от такого горя. Потеря ребенка - самая тяжелая утрата из всех, какие могут выпасть на долю человеку. Осиротевшие матери и отцы скорбят и через пять, и через десять лет, и до конца жизни мысль об умершем ребенке отзывается болью сердца.
Детские голоса, доносившиеся со двора, заставляли ее наглухо закрывать окна и зажимать уши. Ася к тому времени уволилась с работы, не представляя, как сможет работать с детьми, лечить, делая их будущее более благополучным, и все время помнить, что у ее сына будущего нет. Однако избавившись от работы, Ася окончательно лишилась жизненного тонуса. Ни к чему было вовремя просыпаться, делать лицо, прилично одеваться. Подруги обнаружили, что Ася стала жить на диване, Лёлька тогда практически переселилась к ней, уходила только на работу. Она заставляла Асю просыпаться, умываться, переодеваться, усаживала с собой завтракать. Лёлька знала, что Ася ждет не дождется, когда она уйдет на работу, но это ее не волновало. Хоть не выгоняет из квартиры, и то хорошо.
Подруги не оставляли Асю в покое, проводили втроем много времени. Вечером вытаскивали Асю из дому, увозили куда-нибудь поближе к природе в безлюдные места, что поменьше встречалось людей. Они гуляли или усаживались где-нибудь на берегу озера, или на поляне, или на какой-нибудь старой скамейке и ели вкусные Элькины бутерброды. Они разговаривали с Асей, не обращая внимания на то, что поначалу она и десяток слов едва ли говорила. Они радовались уже осмысленному выражению ее глаз, тому, что она следит за разговором. Они по капельке отвоевывали подругу, хоть на час, другой разрывали маниакальное кружАло прилипчивых мыслей.
Прошло достаточно времени для того, чтобы начать заново учиться жить. Может быть, Лёлька и Эль угадали или почувствовали, что подошло время возвращать Асю к реалиям жизни. Как бы то ни было, они этот момент не пропустили. Ася по чуть-чуть, почти незаметно для окружающих, все таки начала размораживаться.
Потихоньку опека подруг переставала быть жизненно необходима. Лёлька уступила просьбам Аси оставить, наконец, ее одну.
- Только дай честное-пречестное слово, что будешь жить нормально, варить обед, выходить на улицу. Чтоб в квартире был порядок и никаких берлог.
- Честное-пречестное... Все будет нормально.
Они по-прежнему приходили к ней почти каждый день, не позволяли ей превратить свой дом в застенок, заставили даже старый диван из гостиной выкинуть и купить новый. Подруги вытаскивали Асю ужинать в Элькино кафе, увозили на какие-то дачи, на пляж… Беспокоило же их то, что, несмотря на все их усилия и ухищрения, Ася как будто потеряла способность увлекаться, наслаждаться чем-либо, будь то изысканный обед или прекрасный пляж в жаркий день. Да, она говорила: "вкусно", или "как хорошо"… Но уж слишком спокойно это у нее выходило, бесстрастно.
В то время она начала курить. Это случилось как-то само собой, когда она едва не пристрастилась к алкоголю. Эту беду от нее что-то отвело - однажды вдруг сама собой открылась нижняя дверца кухонного шкафа и из нее посыпались на пол, раскатились, засунутые как попало пустые бутылки. Грохот перепугал Асю… Потом она долго сидела и смотрела на эти раскатившиеся винные бутылки. У нее не к вину была тяга, но сам процесс - держать в руках бокал, отпивать глоток, доливать, когда опустеет… Из этих действий возникало ощущение какой-то заполненности, занятости. Вместо тупого сидения с опущенными руками… Но в следующий раз, когда Ася отправилась в магазин за продуктами, она прошла мимо винного отдела, зато купила пачку первых попавшихся сигарет. С того дня она начала курить. Курила как-то автоматически, не понимая вкуса сигарет, только по утрам во рту было гадостно, и вообще, постоянно чувствовалась неприятная горечь, как у старого пива. Еще ведро мусорное чаще выносить приходилось, потому что из него противно воняло. Лёлька с Элькой ругались, разглядывая сигаретные пачки:
- Что это за дрянь? Уж если куришь, кури что-то приличное.
В конце концов Элька принесла ей блок японских сигарет "Лючия":
- Вот. Эти почти без запаха. И пальцы потом не воняют табаком.
С тех пор Ася курила только эти сигареты. Они были легкие, с мягким вкусом, со слабо выраженными табачными нотками, зато чувствовался аромат апельсинов. Чуть позже компанию ей неожиданно начала составлять Лёлька.
- Мне нравится, как ты куришь. Я тоже так хочу!
Ася научилась разбираться в сигаретах, но не пристрастилась к ним. Курение, по прежнему имело для нее некий психотерапевтический эффект. Неспешные, медленные затяжки прогоняли суету, упорядочивали мысли - с сигаретой хорошо думалось. Она же выручала при общении, когда с человеком не о чем было говорить, но можно было покурить.
После того, как подруги уговорили Асю пойти работать в библиотеку, они перестали бояться за нее: и делом занята, и все время на глазах у Лельки. Да, Асина жизнь потихоньку начала налаживаться. Только прежняя боль взрывалась в сердце, когда Ася видела на улице мам с малышами Илюшкиного возраста.
А однажды Ася шла по улице, занятая своими мыслями, и вдруг из окна дома, мимо которого она проходила, раздался заливистый мальчишечий смех. Ася почувствовала, как отливает кровь от лица. В сердце впилась игла и так осталась. Ася прислонилась к шершавой стене. А счастливый малыш смеялся и смеялся...
- Сердце? - участливо заглянула ей в лицо незнакомая женщина и торопливо полезла в сумку: - Вот, милая, возьми. Я без нитроглицерина не хожу.
Она никому об этом не рассказывала. Как и о том случае, когда произошло что-то вроде помрачения сознания. Ася очнулась и обнаружила, что держит в руках плюшевого мишку. Она не помнила, как вошла в магазин, почему и зачем стала выбирать игрушку.
Не рассказывала Ася подругам, как мучает ее вина перед Артемом. Она кусала себе руки от осознания, какую боль причинила ему, как заставляла страдать; и от мысли, что потеряла его тоже. Илюшу отнял рок, но любимого, единственного своего мужчину, она выбросила из жизни сама. Иногда он ей снился. В снах она была так счастлива, что просыпалась. И, обнаруживая, что это только сон, кусала руки, чтобы не закричать в голос. Ночь насмехалась, дарила ей любимого по бисеру... и отбирала до одури, до смерти.
Оставшись одна, мужчин она не замечала ни через год, ни через два. Они ей были не интересны. Иногда стараниями Лёлька и Эльки в компании оказывался очередной «экспериментальный экземпляр» мужского полу, по их мнению вполне достойный внимания. Но когда потом они спрашивали мнение Аси о нем, им оставалось только переглядываться: выяснялось, что Ася не нашла в нем ни одной положительной черточки и выдавала короткие, но емкие характеристики, такие, что обзавидовалась бы любая мужененавистница.
Именно поэтому появление в Асиной жизни Евгения Дакоты вселило надежду в сердца подруг.


Предыдущая страница Следующая страница
Содержание
Прокоментировать текст

TopList