Лоре-Ли с берегов Рейна
Начало Проза Графика Аудио Форум Гостевая И компания

История третья из цикла "Воплощения Лилит"

- Лоорееее-Лииии!
Матушкин голос донесся ко мне сквозь радужные завесы мечтаний, и они встрепенулись, отпрянули, растаяли, как многоцветные клочья радуги. Я подхватилась следом, спрыгнула с теплого камня. Босые ноги мягко утонули в густой, мелколистной траве. Стрелой я пронеслась по солнечному склону, влетела в еловый сумрак, дальше вниз, мимо тянущихся мохнатых рук: "Остановись, Лоре-Ли... Останься с нами, Лоре-Ли..." - "Нет-нет, недосуг мне!" - без оглядки оставляю я за спиной неуютный каменный склон, устланный рыжей хвоей. Не люблю я страшных сказок, что спят в столетней тени, которую стерегут от света замшелые еловые лапы. Если забраться в паутинный сумрак, закрыть глаза и не шевелиться, сказки сами собой скользнут в мысли, потекут складно многоголосым шепотком, где каждый голос ведет свое, то затихая, то опять проступая из-под других шепотков.
А вокруг меня уже скачут солнечные зайчики, и прохладная трава остужает исколотые хвоей ступни, бьются о коленки лупоглазые ромашки. "Ш-ш-што за ш-ш-шалость?!" - недовольно шуршит высокая трава, не успевая расступиться передо мной. Но мне некогда выслушивать ее брюзжание, над моей головой уже лепечут резные кленовые листья, в них играют в пятнашки маленькие солнечные лучики: выглянут, брызнут теплым светом в глаза, и тут же опять юркнут за листок, просвечивая сквозь виньетки прожилок. "Я потом поиграю с вами!" - обещаю я, и вылетаю на лужайку.
Матушка оборачивается на быстрый топоток, лицо ее становится укоризненным:
- Лоре-Ли, ты опять ходила на утес!
- Миленькая моя, не сердись! - Я обнимаю ее за шею, целую в одну щеку, в другую. Даже летом мне кажется, что они горячи от нашего очага. - Родная, если бы ты только знала, как чудесно там, наверху! Мир такой просторный, аж дух захватывает! А какие необыкновенные мысли там приходят! Ты мне поверь, там хорошо, чудесно! Там живут сказки!
- Да что ж хорошего, детонька моя? Крутизна, обрыв. Сколько жизней разбились о тот утес! Сама подумай, может ли быть там хорошо?
- Да разве ж утес виноват?! То Рейн лукав да обманчив! Успокоит, усыпит тихим и плавным течением, и вдруг обернется лютой стремниной, швырнет на каменную стену, а потом еще и водоворотом смертельным, струями упругими обовьет по рукам и ногам и так на дно утащит!.. А утес плох оказывается! При том о Рейне-убийце и слова худого не говорят! Несправедливо это, нечестно!
- Зато ты сейчас уже и приговор реке-кормилице вынесла! - рассмеялась матушка, выпутывая из моих волос иголки хвоинок. Я прижалась щекой к теплой, мягкой ладони - руки матушкины пахнут свежеиспеченным хлебом. - Лоре-Ли, все же отец недоволен будет. Не любит он утес. Говорит, что место там плохое. Неужто тебе берег тесен? Зачем непременно туда надо?
- Матушка, не плохое там место, а особенное. Подобного, верно, во всем свете нет. Я когда долго не хожу на утес, такая тоска душу тянет... не высказать. Папенька преданиям верит, а их вон сколько в наших местах! Чуть ни про каждый камень на берегу, чуть ни про всякую гору аль ручей - да про всё!
Оно и вправду так. Будто сами густые леса, темные ущелья, скалы да туманные стремнины рождают легенды. Да вот, далеко ходить не надо - про мой утес аж целых два преданья рассказывают! Первое - будто именно под этой скалой запрятаны несметные сокровища Нибелунгов, а охраняют те сокровища хитрые карлики-лури. Потому и утес назван Лурлей. Уж не знаю... По мне, так все просто - "лур-лей", значит "сланцевая скала". Да хоть бы и лури жили под скалой! Я ведь не трогаю их, вход в подземные их сокровищницы не ищу, так значит, и им до меня дела никакого нет.
А есть еще другое поверье, из-за которого отец не хочет, чтоб ходила я на утес. Будто порою, в лунную ночь, появляется на самой вершине его прекрасная Лорелей. Кто она? То ли волшебница, фея, то ли ведьма. А может, просто несчастная дева. И садится она на камень... Я тоже люблю на нем устроиться, он всегда теплый и широкая впадинка, как гнездо. Так вот, садится Лорелей на камень, распускает длинные волосы и чешет их золотым гребнем, глядится при том в воды Рейна, как в зеркало. А волосы у нее тоже золотые, струятся бесконечным потоком, сияют в свете луны - глаз не оторвать. И начинает Лорелей петь. Уж не знаю, какой у нее голос - не слыхала ни разу я песен Лорелей, но говорят, что невыразимо прекрасный, волшебный.
Про голос-то я не знаю, а только скала наша необъяснимым свойством владеет. Тут эхо особенное, до странности отчетливое. Каждое слово, на скале прозвучавшее, разносится далеко-далеко по воде, а эхо раз за разом ясно выговаривает его.
Дальше говорит предание, что как появится на утесе Лорелей, тут и жди беды - опять кто-то разобьется и сгинет в водовороте. Для того, мол, и чарует она голосом и золотым сиянием волос. Никто не в силах сопротивляться чарам Лорелей. Как заслышит рыбак иль пловец пение, по-над Рейном плывущее, увидит на скале деву красоты небесной... в тот же миг забывает обо всем и уж не до весел ему. Вот тут и подхватывает лодку нежданная среди плавных рейнских вод стремнина - река в этом месте сужается и рвется вскачь, как закусивший удила жеребец. А как раз под утесом дно речное будто проваливается глубоко, оттого воду крутит жутким бучалом. Не дай Бог вблизи каменной стены оказаться - утянет под скалу, в глубину. А Лорелей, - говорит предание, - сюда-то и заманивает, в водоворот, к скале отвесной.
Рассказчик еще сообщит вам непременно, что утес как раз именем девы и прозван: "Лора-лей" - "Лора-на-горе". Не знаю-не знаю. Уж шестнадцать лет рядом со скалой этой живу, а девы призрачной ни разу не видала. И голоса ее не слышала. А если отец не любит и опасается утеса, зачем имя мне дал с ним схожее? Говорит, что красивое очень, в звучании его будто речная водица журчит... и не удержался, дочку единственную этим странным именем назвал...
А ко мне однажды, когда сидела наверху и глядела туда, где в дальней туманной дали проступали шпили соборов Бухараха, вдруг столь странные мысли пришли, что устыдилась я да прогнала их скорее. Подумалось мне тогда вот что. Если отец страшится утеса, так поименовав дочку именем его, может, откупиться мною хотел от того недоброго, что в утесе живет? Вроде бы в заклад рожденную дочь поставил?.. Ох, стыдно этак-то об родителе думать! Прочь, глупые мысли, прочь!
...Папеньке в тот день рыбацкое счастье полным ковшом удачу мерило! Мы с матушкой, едва завидев его на реке, уж заранее знали всегда, хорош улов или пусто, - на осадку лодки глядели. На сей раз борта только что воду не черпали - полна лодка живого серебра рассыпного.
Причалив к берегу, отец выбросил на траву двух здоровенных усачей.
- Дочка, унеси-ка их Якобу. Ихний постоялец каждый день к обеду запеченную рыбу требует.
Я завернула рыбин в сорванные лопухи, положила в холщовую котомку да и побежала в деревню.
Кто такой Якоб? Да вы что?! То ж повар с постоялого двора! Я его всю свою жизнь знаю. Коль доведется у нас бывать, заверните в харчевню при постоялом дворе, увидите, какой он повар чудесный и милый, к тому же. В карманах белого фартука, в плоской расписной жестянке, у него всякий раз находится что-то лакомое. То засахаренные ломтики фруктов в белых сладких кристалликах, то леденец на палочке, то маковый кренделек...
В деревне я бывать люблю, там столько радостей! Вот взять, к примеру, лавку булочника Томаса. Не знаю запаха чудеснее, чем запах горячего хлеба! Не надышишься! А у Томаса он особенный. Тут и сладкий аромат ванили, и тмина, и румяной поджаренной корочки... А какие пампушки печет его жена - во рту тают...
Напротив лавки булочника - цирюльня. Над дверями, подвешенные на цепи, раскачиваются большие ножницы из толстой жести. Цирюльник всякий раз в шутку зазывает меня к себе:
- Зайди, Лоре-Ли, дай хоть заплести твою косу! Я всю жизнь с гребешком да ножницами, сколько голов постриг-причесал, а таких волос, как у тебя, ни разу не видал. Шелк золотой, а не волосы. Не иначе отец тебе в крестные матери саму Лорелею звал, от нее подарок, видать!
- Да будет вам! - в шутку сержусь я. - Коль такое наговариваете, я и порога-то вашего не переступлю, не то что косу плести позволю! Выдумали тоже!
Цирюльник смеется. Он знает, что я только делаю вид, что сержусь.
А еще дальше видна галантерейная лавка фрау Рипль, в лавке торгует ее сын, толстячок Кристиан. За чисто промытым большим окном рулоны нарядной ткани распустились павлиньими хвостами, пестрой радугой переливаются атласные ленты, здесь же детские деревянные трещотки, глиняные петухи-копилки... ой, да чего там только нет!..
Люди в деревне добрые, приветливые. Всякий встречный скажет что-нибудь ласковое, спросит о здоровье матушки и отца. Я тут всех знаю, хоть деревня по берегу Рейна вольно растянулась, да новыми домами беспрерывно прирастает. Так что незнакомых, пришлых людей тоже достаточно встречается. А особенно вблизи харчевни да постоялого двора. Там каждый день чужаков полно - деревня-то на бойком месте стоит, с трех сторон к ней дороги стекаются, а с четвертой - Рейн, тоже дорога, только голубая. По правде сказать, постоялый-то двор я не очень жалую. Как раз из-за чужаков. Если доводится бывать там, то прохожу задней дверью, которой для разных хозяйственных нужд пользуются. А мне что? Лишь бы не через обеденный зал, полный любопытных глаз, нелепых цоканий и бесцеремонных слов. Больно нужны мне ихние восторги!
Но на этот раз я даже к задней двери через двор пробежать не успела, как сверху откуда-то голос:
- Хозяин, подите-ка сюда поскорее, это вы должны увидеть!
Я сразу-то не поняла, что обо мне речь, оглянулась даже: где, что глаза незнакомца углядели? Однако ничего примечательного поблизости не обнаружилось, и я поглядела вверх. Там в обрамлении раскрытого окна стояли двое, будто в раму вставленные. Один в белой шелковой рубашке с широкими длинными рукавами и без сюртука. Наклонившись вперед, он опирался ладонями на подоконник. Пышные кружева спадали, оставляя открытыми лишь кончики пальцев. Другой одет был попроще, в сюртук зеленоватого сукна, пестрый платок на шее повязан. И оба уставились на меня. Тут меня аж досада взяла! Нахмурилась я сердито, отвернулась и быстро ушла с их глаз.
И вы подумайте только - вышла я от Якоба, а этот, с кружевами, во дворе уж стоит! Думала, станет глупости какие-нибудь говорить, но нет, глазищами только прикипел, ровно. Ну, я сделала лицо ледяное, неприступное и мимо него перед самым его носом прошагала. Сама я только один разочек всего на него глянула. И удивилась. В окне-то лицо его, тенью укрытое, совсем молодым мне показалось. А вблизи... И чего тогда, спрашивается, как мальчишка вниз полетел смазливую девчонку разглядывать, коль уж не молод да жизнь повидал!
Вышла я из ворот постоялого двора и позабыла про этого чудака. И разве могла я подумать в ту минуту, что вскоре увижу его опять. Да не просто так, а что в лице этого мужчины явила мне судьба приближение таких перемен в жизни, которых я и вообразить не могла. Нет, не думала я ничего такого, не гадала.
Заявились они к нам перед вечером. Мы гостей, понятно, никаких не ждали, управлялись по хозяйству. Матушка к ужину стол накрывала, папенька в сарае, в коптильной печи вешал рыбин на крюки. Тут я увидала, как гуси наши к реке наладились. Будто медом им там намазано! Совсем не соображают своими головенками, что лишь выплывут на стремнину - и всё, поминай, как звали. Течением унесет так, что искать - только время терять. И вот когда я вприпрыжку бежала по травянистому берегу и издали выговаривала упреки старому гусаку Филиппу, слышала я глухой стук копыт, подумала еще, что кто-то проскакал мимо нашего дома. Да тут же и забыла об этом.
У реки я загляделась, как красиво разливается закат над водой. Да и гусей не торопилась гнать, больше для порядку помахивала ивовым прутиком, и они, лакомки, не обращая на меня внимания, деловито выискивали самые молодые, самые сочные травинки. Когда же наконец поднялись мы с ними из-под берега, увидала я двух лошадей у дома. Вот тебе на! Что за гости нежданные? И не екнуло глупое сердце в ту минуту, не остановило меня никакое предчувствие.
Руки ведь моей просить явились нежданные гости. Тот самый, с постоялого двора. Я вошла - все тотчас ко мне обернулись. Мне в глаза бросилось, что мама да папенька то ли растеряны, то ли испуганы. Оно и понятно - такие вельможные господа в наш домишко отродясь не заглядывали. От красотищи платья парадного глаза не отвесть! Не знаешь, на что и глядеть. Кружева на вороте и манжетах как пена белые да пышные. Перевязь сиянием драгоценных камней слепит. А меня будто и впрямь ослепило, не узнала в парадной одежде тех господ, с постоялого двора, когда в почтительном поклоне перед ними склонилась. И только подняв голову, разглядела, кто такие. Но тут важный гость заговорил со мной, и у меня вовсе голова кругом пошла. Говорит он мне:
- Приехал я твоей руки просить, красавица. Как увидел тебя, так и стоишь перед глазами. И сердца и разума лишился. Иди за меня. Почестями и золотом осыплю. В ласке, в любви жить будешь, что ни пожелаешь - все у тебя будет.
За годы супружества Лоре-Ли очень переменилась. Она прилежно училась светским манерам и правилам поведения в обществе. И барон фон Норберт давно уже не опасался, что рыбацкая дочка поставит его в неловкое положение на званом обеде или светском приеме. Разумеется, он знал, что в свете, спесиво морща нос, осуждали его выбор. И барон фон Норберт не мог отказать себе в торжестве, когда видел, КАК все эти чванливые, высокородные господа смотрят на женщину, что принадлежит одному ему! И торжествовал, когда аристократки по крови не в силах были найти изъяна ни в поведении, ни во внешности Лоре-Ли, им оставалось только исходить желчью от зависти к красоте, юности, безупречности баронессы фон Норберт. И в тысячный раз, как в первый, Людвиг радовался своему выбору, и восхищался юной супругой.
Да, за четыре года Лоре-Ли внешне очень переменилась. Благодаря врожденной грации походка ее и каждый жест были столь безукоризненны, что ее манерам пытались подражать. Роскошные платья она носила с великолепным изяществом. И было бессмысленно задаваться вопросом, откуда это в простолюдинке? Столь же бессмысленно, как спрашивать, почему грациозной рождается лань, а слон неуклюж от рожденья. Ведь невозможно научиться столь безукоризненно нести головку, и никакие кремы не сделают кожу такой нежной и тонкой, будто она никогда не знала ни холодного секущего ветра, ни иссушающего солнца.
И при всем том... если б знал барон Людвиг-Йоханнес фон Норберт, как мало переменилась Лоре-Ли в душе! В душе оставалась она все той же рыбацкой дочерью. С годами лишь сильнее тосковала о Рейнском просторе, о вольной и своенравной реке. Мечтала посидеть на скале Лорелеи, скучала даже по сумраку мохнатых елей. Нестерпимо хотелось ей побежать по лужайке так, чтоб свистела трава, и ромашки били по коленям… Но здесь на чинных лужайках с ровно постриженной, "не настоящей" травой не росли ни ромашки, ни васильки-колокольчики… Только белели на куцых стебельках лупоглазые маргаритки, лежали на безликой траве истертыми монетами… А в цветниках и аллеях, в оранжереях и в зимних садах каких только диковинных растений не было - самых невиданных, из далеких стран привезенных!... Но на всем лежала тень золотой решетки. Свободы, простора вольного - не было...
Тосковала Лоре-Ли по своему миру, ею самой созданному. В нем жили эльфы, гномы, феи... Она придумывала их, но в том ее мире выдумка была столь яркой, что Лоре-Ли почти знала: вон те ветки ивы скрывают домик феи. А вон там - только присмотрись хорошенько - на песчаной тропинке можно разглядеть следы от башмачков гномов… Они на толстой подошве, большие квадратные пряжки сияют ослепительно. С них спрыгивают солнечные зайчики и играют в пятнашки в кленовой листве!
А здесь… какие феи смогли бы пробраться в упругие, колючие, будто в плотный войлок сбитые кроны, если даже солнечные зайчики не в силах были проникнуть в них? Садовник с утра до вечера щелкает ножницами, выстригает из кустов и деревьев шары, пирамиды, конусы, чтобы барон фон Норберт мог гордиться своим "английским садом", где деревья и кусты имеют "правильный" вид - причудливых, но неестественных фигур, а весь сад, будто тетрадка прилежного ученика, расчерчен аллеями и дорожками на квадраты, круги... И плоскими огромными лужайками мог бахвалиться Людвиг-Йоханнес. Хозяин любил сам водить по усадьбе гостей. Иногда Лоре-Ли казалось, что он не удержится и приглашающим жестом укажет на супругу: "Теперь прошу взглянуть сюда, господа…"
Вот об этом и предупреждала матушка… Нет, не отговаривала. Наоборот, Лоре-Ли видела, как гордились они, что такой знатный, такой богатый человек просит руки их дочери. Соседи к ним переменились, снизу вверх глядеть стали, и это льстило, новое положение так нравилось вечным трудягам. И говорила мать: "Может быть, то удача твоя, дочка, счастье твое. Упустишь… второго раза не будет. А только и с другой стороны поглядеть надо… Это ведь как в иноземщину тебя отдать! Все не твое, другое, чужое… И каков он, барон-то? Разве сразу нрав разглядишь? Ой, сама думай, детонька, решай"… А что думать? Понимала Лоре-Ли, что одно ее слово сбросит их с неба на землю… Она всегда была хорошей дочерью. И выбрала, и решила. Так, как матушке и отцу мечталось.
Когда дитя ждала, так надеялась, что придет в ее жизнь новое, радостное! Ведь матерью она будет настоящей, не игрушкой. Сынок Лоре-Ли был чисто ангел, сошедший с небес на землю. Ей дня не хватало, чтоб наглядеться, нарадоваться на него вволю. Кормилицу, нянек не любила, но так заведено у благородных, чтоб дитё с няньками да мамками росло. А Лоре-Ли хотела бы каждую минуту сама с ним быть. Сам барон так же в сыне души не чаял. Все любили маленького баронета... видать, слишком сильно любили... Позавидовал создатель… Двух лет не исполнилось дитю, заболел мальчик... Как ни бились доктора, не стало у Лоре-Ли любимого сыночка, единственной радости и утехи. До сих пор боль потери не ослабла, печет сердце каленым углем… Ах, припасть бы к матушкиным коленям, выплакать свое горе слезами горючими. Матушка как никто умела всегда утешить, слова найти... да просто по голове погладит теплой рукой своей, оно и легше уже… Но нет, и этого нельзя Лоре-Ли...
...В замке моего супруга почти всегда жили какие-то люди. Не припомню дня, чтоб к столу мы с супругом только вдвоем вышли. То кто-нибудь из многочисленных родственников барона находил прибежище за стенами замка; то пилигримы-богомольцы останавливались отдохнуть от дорог на месяц, другой; то старый товарищ просил оказать гостеприимство его отпрыску, проходившему обучение в нашей земле… Потому, когда однажды утром за столом рядом с бароном оказался незнакомый мне человек, я не удивилась и приняла это как должное. Супруг познакомил: "Дорогая, это мой друг, граф Кристиан фон Ольберинг. Мы служили в одном полку и, доложу я тебе, попадали в такие переделки!.. Граф и теперь на службе у прусского короля. Но сейчас он после ранения, получил отпуск от службы.
Оказалось, приехал граф ночью, без шуму, незаметно. Кристиан фон Ольберинг ничем для меня не выделялся среди прочих - чужой человек, о котором мне известно, по сути, одно только имя. Супруг мой был ревнив, я старалась не давать ему ни малейшего повода быть мною недовольным. По этой причине я почти не уделяла внимания появлявшимся в замке мужчинам. Вот и с графом Ольберинком была обходительна ровно настолько, что меньше уже было бы неприлично. Мы встречалась с ним только за столом. От меня как от радушной хозяйки требовалось лишь поприветствовать его с улыбкой, учтиво справиться о здоровье, да заботливо спросить, всем ли доволен гость. Все это формальности, не более. Его, судя по всему, такое положение вполне устраивало. Если он перемолвился со мной несколькими словами, так их было не больше, чем диктовали правила этикета. Мне этот гость нравился именно тем, что он не претендовал ни на какое внимание с моей стороны и не навязывал своего общества. По-моему, он едва замечал меня. Взгляд его касался меня лишь вскользь. Доведись нам встретиться вне стен замка, граф Кристиан, пожалуй, не узнал бы меня. .
В общем, граф Кристиан фон Ольберинг был замечательным гостем, и можно было лишь пожелать, чтоб подобными же были все другие, кто появлялся в замке. Разве что выглядел он несколько сумрачным. Как будто беспокойные мысли мешали ему безмятежно наслаждаться в здешнем покое и радушии старого друга. О чем они были, эти мысли, я, конечно, не знала. Но вот если бы не эта его сумрачность, он был бы совсем безликий. А так… становился мне чем-то близок из-за моей все более сильной тоски о родных и о годах беззаботной юности.
А в одну из ночей, уже будучи в постели, супруг вдруг увлекся воспоминаниями, рассказал, каким верным боевым товарищем был ему граф Ольберинг. Что делили они на двоих и последний кусок хлеба, и смертельные опасности. Барон даже поведал мне несколько случаев, произведших на меня большое впечатление. Людвиг рассказал, что они не раз спасали друг другу жизнь, и кто кому обязан до смертного одра, теперь уж не сочтешь. Увлеченно рассказывал барон Людвиг, что бывал граф отчаянно смел.
Когда я узнала такие подробности из жизни графа фон Ольберинг и о его личных, столь достойных качествах, это просто не могло не изменить что-то в моем отношении к нему. Внешне все обстояло как раньше, я старалась никак не показать, что переменилась к гостю. Но волей-неволей, даже когда я глядела на него вскользь, всё ж была пристальнее, внимательнее, ловила такие моменты, про какие прежде думать не думала… И тогда я вдруг сделала неожиданное открытие: граф Кристиан фон Ольберинг избегает дарить меня вниманием точно так же, как это делала я…
В той скуке и бездеятельности, когда ни руки, ни голова не были заняты, я не могла избавиться от навязчивых размышлений по поводу странного поведения графа Кристиана. "Неужто супруг мой сделал своему другу выговор за излишне пристальный интерес ко мне? - думала я. - Но никакого интереса не было! Разве я не заметила бы? Впрочем, ревнивцу причин не надобно… Ревность - порождение не ума, а безумия." Мне стало неловко за супруга и стыдно. А напрасно. Ничего такого между мужчинами не произошло. А то, что случилось, никогда не могло бы прийти мне на ум.
В один из дней, гуляя по саду в значительном удалении от дома, я была застигнута проливным дождем и укрылась в гроте. Давно, в дни самых первых прогулок, когда барон непременно сопровождал меня, знакомя со своими владениями. Он привел меня к этому гроту и рассказал, что на его месте была просто скала на берегу озера. А он придумал устроить в скале пещеру, сам сделал эскизы для мастеров. Людвиг рассказывал об этом и показывал пещеру с таким азартом, что похож был на мальчика, смастерившего нечто своими руками, и теперь чрезвычайно тем горд.
Впрочем, этой рукотворной пещерой в саду и в самом деле не зазорно было гордиться. Мастера-каменотесы немало потрудились, и результат их труда был превосходен! Размерами пещера была невелика, а каменотесы столь искусно облицевали ее стены зеленым малахитом и яшмой, что едва ли можно было заподозрить, будто пещера и все, что внутри ее - творение человеческих рук. Гости, узнав сей факт, придирчиво разглядывали стены, а потом восхищались мастерством создателей. Зеленый камень всевозможных оттенков покрывал стены. Казалось, он совсем не обработан, а некоторые сколы, на удивление гладкие, обнажающие причудливую игру линий и цвета, казались абсолютно естественными. В действительности никаких случайных сколов не было. Наиболее эффектные грани камней были старательно отшлифованы, отчего каменные узоры проявлялись во всей красе.
Я любила там бывать. У одной из стен лежал огромный камень. Выемки в нем были устроены так, что на нем удобно было сидеть. Слегка шершавая поверхность его казалась приятно прохладной в жару, а в прохладные дни на нем всегда лежали мохнатая шкура и взбитые подушки - я ни разу не видела, кто их приносил. Этот камень напоминал мне тот, что лежал на утесе Лорелеи. Мне приятно было уединение. В гроте я оставалась наедине с собой и своими мыслями, здесь я была уверена, что никто не может видеть меня. Несколько раз, когда я гуляла по аллеям сада, я вдруг обнаруживала супруга, с улыбкой наблюдающего за мной из окна дома, или тихо сидящего на скамье поодаль. И хотя я не показывала вида, на самом деле мне не нравилось, когда за мной тайком наблюдают. А в гроте я была уверена, что укрыта ото всех случайных глаз.
И все же, когда вдруг отшатнулись мокрые розовые плети, и в грот шагнула черная, мокро блестевшая фигура, я испугалась: уж слишком большой и странной она мне показалась. Но пришелец сбросил дождевую накидку, и я с облегчением увидела Кристиана фон Ольберинга. А он уже протягивал мне плащ с капюшоном, который принес под накидкой. Ох, с какой радостью я закуталась в подбитый мехом плащ, чувствуя, как меня охватывает спасительное тепло, которое сохранил для меня граф Кристиан.
Как ни оберегал меня граф фон Ольберинг, туфли мои промокли насквозь, а подол платья тяжело лип к ногам. Когда мы оказались, наконец, в передней, ко мне сбежались слуги, горничные, заохали, будто случилось невесть что. Усадили, разули, принялись растирать полотенцами ноги!.. Мне стало смешно. Если бы они видели меня, промокшую до нитки, босую, когда я весело шлепала по лужам, управляясь по хозяйству! Или в осеннюю непогоду, под холодным дождем и ветром помогала отцу разгружать лодку. Да мало ли дождей на меня проливалось! Экая невидаль!
Все же я основательно продрогла. Даже избавившись от мокрого платья и завернувшись в теплый халат, я никак не могла унять зябкую дрожь. Поколебавшись, чему отдать первенство: обеду или горячей ванне, я все же предпочла ванну и попросила горничную поскорее мне ее приготовить. Она сноровисто принялась за дело, что не мешало ей рассказывать, как перепугались все, не обнаружив меня в доме, даже про обед забыли, стол так и стоит накрытый к обеду.
Я совсем уж собралась распорядиться, чтобы обед принесли мне в комнату, но горничная опередила и сообщила, что в столовой меня ждет накрытый стол, а также граф Кристиан фон Ольберинг, не пожелавший оставлять меня в одиночестве. Несколько секунд я колебалась. Мне пришлась не по нраву излишняя забота графа, и вовсе не радовала перспектива провести с ним наедине час обеда. В то же время, у меня не было ни одной причины сказать себе: я не хочу с ним обедать, потому что мне не нравится в нем... Не было такой причины. Кроме одной: он мне нравился.
- Отнюдь не письмо тому причиной. Я думал о том, что через несколько минут вы закончите ужин, встанете из-за стола и уйдете, испытывая облегчение, не видя причины остаться коротать вечер со мной. И я никак не мог отыскать возможность вас остановить. - Он виновато развел руками: - Ваши глаза говорят сейчас именно то, чего я ждал, и чего очень не хотел увидеть: растерянность и беспокойство. Эти чувства породила мысль о Людвиге? Вы боитесь рассердить его.
- Прошу вас, не стойте так. Вы заставляте меня нервничать и опасаться, что в любую следующую минуту вздумаете уйти. Я подвину вам кресло сюда, к огню. Вам будет тепло и удобно. Госпожа баронесса, я самым смиренным образом прошу у вас обещание, что дадите мне возможность изложить обстоятельства дела. Пожалуйста, не останавливайте и не перебивайте. Сдержите свое негодование и гнев до тех пор, пока я не закончу. Ради Бога, поверьте, мне нелегко говорить с вами об этом, но коль начну, то должен сказать все. Если же вы станете обрывать меня, я не смогу… Вы обещаете выслушать меня?
- Вы знаете, госпожа баронесса, Людвига и меня сблизила война. Этой даме как никому другому удается либо обратить людей в лютых врагов, либо связать самой крепкой дружбой. Даже спустя годы, когда жизнь развела нас, я знал - есть человек, который ради меня не пожалеет жизни. Он доказывал это на деле, и ни раз. Всё это можно сказать обо мне тоже. При этом мы не идеализируем друг друга. Возможно, некоторые мои привычки кажутся Людвигу малосимпатичными. Что касается недостатков Людвига, то я не упускал случая вышутить его склонность к бахвальству. Впрочем, не припомню, чтобы из-за этой его слабости у меня возникала настоящая злость или досада на Людвига. Да я и не считал это качество таким уж великим пороком. Человек гордится своей фамилией, предками, домом, чем-то еще… Преданной дружбе это не помеха. Я принимал со снисхождением, когда Людвигу хотелось доказать мне, что шпага его острее, а ружье лучше пристреляно и бьет точнее. Такое состязание было у нас своего рода игрой, в которой триумф то и дело переходил с одной стороны на другую… - Он повернулся ко мне, и как будто с досадой сказал: - Сейчас я вижу, что именно Людвиг питал наше невинное соперничество, отчего оно сделалось постоянным. - Граф отошел от огня и встал позади стула, что поставил для себя, оперся о его спинку руками. - Затем Людвиг ушел со службы, и после того мы почти не виделись. Но вот встретились, и я вижу, как мало он изменился. Он снова вспомнил нашу полу-шутливую затею. С упоением рассказывал мне о своих достижениях, спрашивал о моих и сопоставлял их. Я хорошо знаю Людвига. Я видел, он держит в рукаве очень важную карту, и ему нетерпится вытащить ее на свет, но одновременно что-то удерживает от этого предъявления. Наконец он раскрыл карты. Самым главным аргументом в его пользу оказались вы, госпожа баронесса. Этот аргумент отразить мне было нечем. Даже если бы супруга моя была жива, она не выдержала бы сопоставление с вами. Однако мне не достало ума смиренно принять явное и не дразнить Людвига. Я был пьян в тот вечер... А Людвиг так превозносил вашу красоту почитая ее своим главном достижением!.. Может быть, я почувствовал вину за то, что не отстаиваю с таким же жаром достоинства покойной супруги… Или за то, что при самой первой встрече с вами, госпожа баронесса, я сам подумал именно так: "Несравненная…"
Мне нисколько не было интересно слушать графа, наоборот, противно. И еще - я грустно хмыкнула про себя - я злилась и досадовала на графа Кристина за испытываемое сейчас разочарование. Вопреки моему сложившемуся мнению, он оказался мелочным и склочным. Ишь, какую греческую трагедию представляет из обычной сплетни! Мне захотелось его наказать - теперь он мне всё выложит! Какие еще, к шутам, письма?! Нет уж, я тебя сейчас и здесь к стенке припру, как делала, бывало, с дразнящимся мальчишкой.
- Мне осталось сказать немного… - будто извеняясь, проговорил он. - Людвиг был всерьез раздражен моим упрямством и нежеланием видеть очевидное, а именно то, что ему, барону Людвигу-Йоханнесу фон Норберт, принадлежит женщина красоты умопомрачительной, и едва ли сыщется другая, способная эту красоту затмить. Всё это он высказал мне еще раз, тоном категорическим и сердитым, а затем потребовал, чтобы я шел за ним. В тот вечер Людвиг приказал подать вино из очень старой коллекции. Оно оказалось крепче, чем можно было ожидать, и, признаться, мы выпили больше, чем следовало. Идти мне никуда не хотелось, но Людвиг настаивал. Я тащился за ним, брюзжа и недоумевая, какого лешего понадобилось ему в саду, да еще в самой его глубине. Правда, на свежем воздухе голова моя прояснилась. Я даже смог понять, какая волшебная ночь окружала нас. В саду заливались соловьи, струилось необычайно тонкое, незнакомое благоухание ночных цветов. Луна светила так ярко, что деревья отбрасывали тени, как днем. Была ночь полнолуния.
Нет, ничего предосудительного, на мой взгляд, я не делала. Я просто купалась в первую ночь полнолуния. Меня научила этому галантерейщица фрау Рипль. Тогда она еще была здорова и сама торговала в лавке, это уж потом ее заменил сын, когда у доброй фрау Рипль случился удар. Матушка послала меня однажды в лавку по какой-то надобности. А галантерейщица, отпуская товар, возьми да и скажи: "Лоре-Ли да у тебя кожа светится!" День тогда выдался сумрачный, к слову сказать, и в лавке было темновато. Ничего у меня не светилось, как я не приглядывалась к себе. А она засмеялась и спрашивает: "Признайся, маленькая красотка, купаешься в Рейне при полной луне?" И рассказала, что если купаться полнолуние, когда Луна загадочную особую силу над всем земным обретает, то лунный свет как бы прилипает к коже. Она ни то чтоб светиться начинает, но содержит в себя этот свет и волшебной красотой наполняется. Люди смотрят и очаровываются. Как будто невидимое сияние не глазами видят, а как-то по-другому чувствуют.
Я хмыкнула и не поверила фрау Рипль. А через несколько дней, сидя на утесе, задумалась: "Почему бы ее словам не быть правдой? Солнышко же оставляет свой след на коже! За лето кожа на лице и руках аж бронзовой становится! Так почему луна не может оставить "загара"?" В общем, слова фрау Рипль запали в меня и крепко там обосновались. Дождавшись ночи, когда на небо выкатится круглая луна, я улизнула из дома на берег Рейна. И мне понравилось! А кожа в капельках воды, в самом деле, так и переливалась, искрилась под луной.
В замке я скучала без этих волшебных лунных ночей, с полнолунием приходило неясное томление, тоска. Тянуло к маленькому пруду в глубине сада. Первое время я не решалась, очень уж все чужое вокруг меня было. А потом обжилась, привыкла, и появилась в моей жизни маленькая тайная радость. Я тщательно соблюдала все предосторожности… И вот теперь слова графа Кристиана как громом поразили меня. Мой супруг знал, следил, да еще и дружка привел - показать!...
- Прошу прощения - еще только одно. С той ночи… С той минуты переменилась моя жизнь. Чувство, которое я к вам испытываю - не влюбленность, не страсть, а глубокая и мучительная любовь. Желаю ли я обладать вами? Вовсе не это желание ставлю я превыше всего. Вероятно, вы не поверите, как страстно я желаю быть с вами рядом всю жизнь. Стать крепостной стеной и сберегать покой райского сада, где будет обитать райская птица - вы, Лоре-Ли. Позволить себе умереть, лишь когда пресечется ваш путь. Всю жизнь, день и ночь оберегать от всего, что способно хоть в малом навредить вам. Как страдаю я оттого, что своим супругом вы называете другого, который не дорожит вами в той степени, как это дОлжно быть…
В голове у меня были не мысли, там устроила чехарду свора сумасшедших курзнечиков. Я тщетно пыталась ухватить хотя бы одного из них. Некая мысль мелькнула в какой-то момент откровений графа, и в следующий миг исчезла, затерялась в лихорадке мыслей и чувств, холода и жара, обрушившихся на меня. Мне надо было ее вспомнить, потому что в ней было нечто важное. Именно под смутным впечатлением важности утерянной мысли и ее тесной связи с графом, я - неожиданно для себя самой - не позволила ему покинуть замок.
Теперь наоборот, мысль об этом сделалась центральной, вокруг нее завертелись все прочие вместе с воспоминаниями о доме, о родителях и тоской по ним. Что получается? Родовое поместье графа Кристиана либо расположено на берегу Рейна, либо вблизи него… Мой Рейн, "королевская дорога", река, добрая кормилица, которая порой была и коварна, и неласкова, и порой я называла ее убийцей, теперь же была мне самым желанным приютом, утешением страждущего сердца…
Размышления мои приняли такой оборот, о котором я и не помыслила бы еще час назад. Рассказ графа о том, как вдрызг пьяный барон повел такого же пьяного приятеля подглядывать за купающейся супругой, что-то во мне переменил. Сказать, что я была оскорблена, унижена - ничего не сказать. Но одновременно во мне всколыхнулась бешеная волна своеволия и независимости. Столько лет я была примерной послушной супругой, ни в чем не перечила моему господину. Я, вольнолюбивая и свободная, заставила себя смириться с красивой клеткой, я даже научилась в ней петь, дабы радовать своего хозяина… А для чего? Что я для него? Человек со страдающей душой? Да он даже не хочет допустить, что у меня могут быть собственные желания! Похоже, душа моя представляется барону чем-то вроде сердца механической птички с ключиком для завода…
Одну ночь нам пришлось провести на постоялом дворе, а на другой день еще до полудня мы въехали в Майнц. Скоро глазам открылся Рейнский простор. Я предоставила графу Кристиану позаботиться о судне, договариваться о стоимости аренды и о прочих житейских мелочах. Должна признаться, что без зазрения совести эксплуатировала графа Кристиана, переложив на него абсолютно все дорожные заботы. Себе я оставила удовольствие от долгого пути, которым самозабвенно наслаждалась после нескольких лет жизни в замке барона. К тому же, меня не оставляла радость предвкушения встречи с родителями, с подругами и с прочими людьми, знакомыми мне с детства. Сердце мое пело, когда я представляла, как увижу родные места, поднимусь на утес Лорелеи, сяду на камень и стану любоваться раскинувшимся передо мной простором.
Граф Кристиан нисколько не мешал мне предаваться этим радостным мечтам. К моему удовольствию он не считал, что должен развлекать меня в пути. Да надо сказать, мы проводили очень мало времени в обществе друг друга, хоть и путешествовали вдвоем. Барон фон Норберт ни за что не поверил бы, вздумай я сказать ему подобное. Но так и было. Сухопутную часть пути я проделала в карете, а граф верхом. Даже когда конь его скакал так близко, что я могла бы рукой до него дотронуться, граф не пытался заговорить со мной, и уж вовсе не возвращался к теме разговора, который затеял в столовой замка в ненастный день, как будто разговор тот улетучился из его памяти. На постоялом дворе сразу после ужина он отправился в свою комнату. Ах нет же, не так! Он заглянул ко мне. Убедился, что покои предоставили мне по чину, комната чистая, удобная и безопасная. Он даже запор внимательно осмотрел и велел непременно запереть двери сразу, как он уйдет.
Таким вот образом, легко и без каких-либо происшествий мы добрались до моего родного городка. На пристани граф Ольберинг нанял извозчика и скоро передал меня в объятия родителей. Неожиданный визит привел их в состояние ошеломительной радости. Но одновременно и в смятение. Они смотрели на меня даже с каким-то испугом, как будто, признавая дочь в богато одетой госпоже баронессе, опасались, поведу ли я себя как их дочь, или роскошная дама стыдится небогатой родни? Присутствие рядом со мной важного господина никак не способствовало возвращению уверенности к моим бедным родителям. Я даже ревниво тревожилась, что в таком состоянии они покажутся графу Кристиану смешными и глуповатыми. Однако, вопреки моим опасениям, он вел себя очень уважительно, нисколько не чванился и не кичился, и охотно принял приглашение отца отобедать в нашем доме. Позже, когда он уехал, матушка поделилась со мной впечатлением, которое гость на них произвел: "Какой славный человек, этот господин граф!" А отец ходил таким гордецом, даже в росте как будто прибавил! Уж так лестно ему было, какой важной госпожой стала его дочь, и что такой благородный господин оказался как бы в услужении у его дочери, к тому же, при высоте своего положения граф держался наравне с ним, простым рейнским рыбаком.
Граф Кристиан фон Ольберинг, наконец, уехал, но все же успел напоследок омрачить мою радость, напомнив о предстоящем объяснении с бароном. И еще мне отчего-то стало его жаль. В эти дни, что он был рядом, я всякую минуту была настороже. Я как бы заранее обдавала его холодом, потому как уверена была - он снова затеет говорить о своих чувствах ко мне. Непременно затеет, прежде чем уехать! И вот он уехал, не прибавив более ни слова к тому, что было сказано им в тот вечер. Надо же, как я ошиблась в человеке! Его сдержанность вызывала уважение. Да, сдержанность. Ведь любая женщина способна разглядеть и понять, какие чувства испытывает к ней мужчина, даже если он тщательно их скрывает. А вот то, как он распорядится своим чувством, этого, выходит, предугадать не дано. Граф Кристиан не пошел у него не поводу, не воспользовался столь располагающим к тому моментом - несколькими днями путешествия вдвоем. А я ведь опасалась, что мое спонтанное решение он воспримет как поощрение действовать. Потому была с ним холодна и высокомерна. Ну что ж, граф оказался более порядочным человеком, чем я ожидала. Оказывается, некоторые свои ошибки так приятно сознавать. Вероятно, передо мной прошел пример крепкой мужской дружбы, которая не позволила графу Кристиану "возжелать жену ближнего своего".
Итак, несколько дней я прожила родительском доме, обласканная родительской любовью, окруженная ежечасной заботой, как в былые годы. Я почувствовала себя прежней, беспечной и счастливой. Нет, лгу, что беспечной. Во мне по-прежнему вскипала волна негодования, едва я вспоминала тот ненастный вечер. Другое дело, что я запрещала себе об этом думать, тот же час прогоняла воспоминания. Однако далеко от меня они не отходили, отбрасывали черную тень на мою душу. И мне приходилось жить в этой тени. Может быть это помешало мне стать совсем прежней.
Я примерила свои старые платья и обнаружила, что прошедшие годы внешне очень мало изменили меня. Платья пришлись настолько впору, будто я только вчера их носила. Я, было, подумала их и надевать вместо того, что привезла с собой. Но почему-то не смогла. Что-то во мне переменилось все-таки. Я придумала себе оправдание, что матушка и отец не одобрят моих старых простеньких и коротких, едва до щиколотки, платьиц. Они с удовольствием и восхищением смотрели на мои наряды, хотя я выбрала самые простые, без затей. А с каким детским ликованием перебирали и разглядывали они мои подарки! В ту бессонную ночь я перетрясла все свои гардеробы, заглянула в каждый ящик комода, в каждую тумбочку, провела ревизию каждой полочки в моей туалетной комнате в поисках чего бы то ни было, что сгодится для подарка. Ничего особенного я не привезла, но матушку и соседок приводила в восторг любая безделица.
Странно, но меня не трогали упреки супруга и не вызывали ни малейшего желания объясниться с ним, прояснить ситуацию. Нисколько! Он гневался и упрекал, а я убеждалась, что сердце мое не стучит чаще обычного, словам его я внимаю спокойно и равнодушно. Душа моя сделалась вольной, как птица, в чьей клетке вдруг рухнули стены. Так и я. Ничья чужая воля не сковывала больше моей свободы. Я распоряжалась ею сама. Несколько дней, прожитых вне стен замка, вернули мне меня саму. А перед самым отъездом еще кое-что приключилось, отчего разгорелось в душе моей адово пекло, и сгинула в нем окончательно кроткая и разумная супруга барона фон Норберт.
Поняв, что письмо до меня не дошло, матушка взволновалась и стала успокаивать, что и хорошо, и очень кстати письмо потерялось, ведь батюшка жив-здоров, так к чему было зря полошить меня? Она боялась, что я прямо сейчас пойду требовать от супруга объяснений. Нет, не пошла я задавать лишние вопросы. Ответы у меня и так были. Я не сомневалась, что никто другой, как барон собственноручно швырнул матушкино письмо в камин. И ведь именно в то время мне как никогда прежде захотелось навестить родителей, - видно сердце чуяло и вещало недоброе. Я тогда несколько раз подступала к супругу с просьбой, чтобы отпустил меня на несколько дней в родной дом. И то, как он мне тогда отвечал, теперь представилось мне в ином свете - я поняла, он подозревал, что каким-то непонятным образом содержание письма стало мне известно.
И даже без прежнего возмущения думала я о том, что рассказал мне граф Кристиан фон Ольберинг. Я поняла, начни я упрекать барона в низком поступке, когда вдвоем с приятелем он подглядывал за мной, он ведь не поймет, что нанес тем самым оскорбление мне, что поступок его мерзкий и бесчестный. Нет, не поймет. Я собственность его. Ну захотелось ему полюбоваться купающейся супругой - что с того? Ну позвал приятеля за компанию - экая беда! Ведь смотрят они вместе живописные полотна с дамами, на коих и нитки нет, любуются, обсуждают мастерство художника и достоинства натурщицы. Так почему на живую натуру любоваться нельзя? Вот таким представлялся мне ход мыслей супруга, и я знала, что угадываю его верно. Если б я сейчас начала упрекать его, сердиться и дуться, он, возможно, даже повинился бы. А почему нет, если такая малость вздорную жену утихомирит?! Куда как удобна она, когда терпима да покорна! А вина?.. Полноте, какая вина?! Тут даже предмета разговора нет!
Вот так побеседовала я сама с собой, "выслушала" обе стороны и уверилась, что от скандала лучше мне не станет. Потому, когда вернулись мы домой, и барон, войдя в мою комнату, потребовал-таки объясниться, я скорее расхохотаться готова была, чем возмутиться. Это ОН от МЕНЯ объяснений ждет??! Но не расхохоталась я, а коротко и скушно пояснила: граф Ольберинг уведомил меня о немедленном отъезде по личным причинам, и едва я узнала, что путь его будет проходить по Рейну мимо родных моих мест, не стала бороться с желанием повидаться с родителями.
Следующие дни были примечательны завидным упрямством барона доказать мне, что я все еще прежняя Лоре-Ли и нежеланием видеть очевидное: ее больше нет. Он не мог понять, что со мной случилось. Его фантазий хватало лишь на непоколебимую уверенность в моей супружеской измене. А я теперь была так равнодушна к нему, что меня нисколько не трогало, что он думает и какими подозрениями мучается. Такое мое поведение выбивало почву у него из-под ног. Он то пытался говорить со мной спокойно и терпеливо, пытаясь что понять и в чем-то разобраться. Но скоро приходил в бешенство, швырял о стены и об пол разные предметы и немало перебил хрупких вещей. Однако надо отдать ему должное, меня он и пальцем не тронул. Уж не знаю, что останавливало его.
…Я была в саду. Иногда в его укромных уголках мне удавалось ненадолго найти желанное уединение. Стоял прекрасный погожий день. Я скинула туфли и медленно шла через поляну, погружая босые ноги в траву и наслаждалась прохладными прикосновениями. Птицы, скрытые в густой листве, заливались так самозабвенно и громко, что я не расслышала скрипа гравия на садовой дорожки. Троих незнакомых людей увидела неожиданно, когда они были уже в десятке шагов от меня, трое мужчин: два стражника и монах-доминиканец. Мне в тот момент даже в голову не пришло, что эти трое имеют какое-либо отношение ко мне. Я уже собралась приветливо с ними поздороваться и спросить, не ищут ли они здесь барона фон Норберт? Но я не успела и рта раскрыть, как трое подошли ко мне, и доминиканец предложил следовать за ними.
- Я только надену туфли, - сказала я, немного удивившись, и повернулась, было, отойти. Но в эту минуту почувствовала на локте горячую руку, доминиканец негромкими, спокойными словами остановил меня и попросил теперь же идти, куда мне скажут. Скоро мы вышли из сада через заднюю калитку, и я, наконец-то, забеспокоилась, увидав, что там ждет карета. Почему ждет? Такое впечатление я получила оттого, что едва завидев нас, возница, стоявшийся рядом с лошадьми, торопливо занял свое место. Испуганная, но в то же время будто зачарованная тихим голосом, я оказалась в карете, рядом сел монах-доминиканец и задернул плотные шторы. Я спросила, что значит всё происходящее и попросила дать объяснения. Мой спутник посоветовал мне набраться терпения и не беспокоиться. Сказал, что не уполномочен давать какие-либо объяснения, он лишь доставляет меня туда, где всё разъяснят.
Я так погрузилась в свои мысли, что когда карета остановилась, я не могла сказать, долгим или коротким был путь. Осматриваясь, я холодела от догадки, все более овладевающей мной. Мы стояли во дворе, обнесенном таким высоким забором, что двор казался каменным колодцем. Деревянные, окованные железом ворота, через которые мы въехали, были уже крепко заперты и что там, за забором, никак нельзя было увидеть. Слева от меня забор утыкался в стену дома. Дом был в три этажа, но выглядел приземистым и мрачным. В стене его были окна - узкие щели, к тому же забранные толстыми решетками.
Тут в стене открылась маленькая калитка, и во двор втолкнули пять женщин. Вид их заставил меня похолодеть. На каждой был железный ошейник, тяжелая цепь от ошейника впереди идущей тянулась к той, что следовала за ней, к кандалам на ее запястьях. Так последовательно все были закованы в одну связку. Женщины едва держались на ногах. Вернее, ноги, покрытые ссадинами, кровью и пылью, совсем их не держали. Несчастные рухнули на булыжники двора, как только им позволили остановиться. Скованные запястья были изранены железом. От ошейников они, вероятно, пытались защитить кожу шейными платками, и платки эти были в пятнах крови. Их жестокие страдания заставляли мое сердце больно сжиматься, и не только от жалости к ним, но еще и оттого, что здесь, в тюремном дворе, они ни у кого больше не вызывали сострадания.
Одновременно я сознавала, что меня ведут коридором с высоким сводом, а по обеим его сторонам стоят железные клетки. Часть их пуста, но во многих я видела женщин. Старухи, женщины в расцвете лет, юные девушки и совсем девочки… Я отчаянно хотела перестать их видеть, но оцепенение не давало отвернуться. Я не могла оторвать глаз от молоденькой девушки, чья голова была острижена наголо. От девочки лет семи, прильнувшей к женщине, очевидно то были мать и дочь. На женщине только белая нижняя рубаха. В другой клетке несчастная лежала на полу, и вид ее был невыносим. Она лежала на кресте. Раскинутые руки за запястья были прикованы к горизонтальной перекладине, а к вертикальной ее притягивали две круглые скобы за шею и за талию. Таким образом она была приведена в абсолютно беспомощное состояние. Ее бледное лицо искажало страдание, и все же оно было необычайно красиво. Платье из тяжелого синего бархата, испятнанное темным, говорило о роскоши.
Меня заперли в самом конце. Кроме охапки соломы на каменном полу и железного кольца в стене в ней не было ничего. Я осталась одна со своим страхом и бешеным голопом мыслей. Епископ! Он намерен лично заняться мной... Я знала этого человека. Я его боялась всегда, и в первую встречу с ним, и в каждую из последующих. Чем от меня пугал, я бы затруднилась объяснить. Его Преосвященство был умен и считался отличным собеседником. Я не видела его ни раздраженным, ни сердитым. Всегда ровный голос, но не бесстрастный. Негромкий, что заставляло окружающих прислушиваться к нему. Его мнение ценили… может быть потому, что тоже боялись его? У него были холодные, цепкие глаза, встречаться с ними мне было неприятно. И во власти этого человека я окажусь…
Уповать на Бога и справедливый суд? Я страстно хочу верить в эти слова! Я верю! Верю! Суд инквизиции вершит многотрудное дело. Как ни скрывают ведьмы свои черные помыслы, суд все равно умеет разглядеть их. В городке нашем как-то говорили о ведьме, которая ненароком выдала себя. Она проходила мимо дома пивовара, и увидала кошку, лежащую на подоконнике. Не утерпела и погладила. Хорошо, пивовар спохватился, увидал, что все его сусло в тот день прокисло. Ведьму схватили, на допросах она признавалась, какие козни творила. Но я-то ни в чем не невиновна! Что увидит в моей душе цепкий взгляд епископа? Я знаю, вины на мне нет, но почему так трепещет сердце в предчувствии встречи с Его Преосвященством?! Не сочтет ли епископ это знаком моей вины? О, как редко суд выносит вердикт "Невиновна!" Пугающе редко…
С этой минуты я больше не знала покоя. Женщин уводили на допросы одну за другой. Уводили недалеко, допросная комната находилась где-то поблизости. По крайней мере, стоны, то мучительные и долгие, то жалобные, сменяющиеся нечеловеческим визгом и плачем… все это лишь чуть приглушалось каменными стенами. Слышать это было невыносимо. На какое-то время возникала пауза, но облегчения она не приносила. Сейчас же я, холодея, думала: "Сейчас будет следующая… Кто???" И я мучительно боялась услышать шаги, приближающиеся к моему углу. Выждав время и поняв, что мучительное ожидание сбылось не у меня, я падала, обессиленная жутким напряжением.
От бесконечного непроходящего страха начал мутиться рассудок. Мне вдруг пришло в голову, что я уже была на допросе, и принялась лихорадочно оглядывать себя в поиске источников мучительной боли, которую я испытывала. Лишь убедившись, что цела и невредима, я поняла, что страдаю не от своей боли, от чужой, а мой допрос все еще впереди. Я забилась в угол, зажала уши ладонями и дрожала всем телом. В конце концов такое состояние настолько истощило меня психически, что я лишилась сознания.
Очнулась я в тишине. Открыла глаза и обнаружила, что нахожусь не в клетке, а в узком, как щель, застенке. Скудный дневной свет шел из-под потолка сквозь отверстие шириной в дюйм или два. Кто перенес меня сюда, я не знала, не помнила. Неожиданно я испугалась, что оглохла - такой странной казалась тишина после криков, от которых разрывалось мое сердце и голова. Я прижала ладони к ушам и сообразила, что ведь прекрасно слышу шорох платья, шелест соломы.
Я легла и стала молиться, от слабости впадая в сонное оцепенение и опять просыпаясь с молитвой на устах. Глаза мои притягивала полоска света под потолком. Она заметно тускнела, потом и вовсе исчезла, слилась с чернотой, в которую погрузилось мое каменное узилище. Я лежала и слушала шорохи, звуки, проникающие снаружи. И благодарила Бога, что прежние крики сюда не доносятся. "Может быть, допросы прекратились?" - недоверчиво гадала я. За мной никто не приходил.
Время шло. Я не знала за собой вины, а со мной обращались как с преступницей. Моя уверенность таяла с каждым часом. Пребывание в полутьме, скудная пища, страх и ожидание грядущего - я ведь знала теперь, чему подвергают здесь подозреваемых в колдовстве... Не удавалось мне среди этих лишений нати хоть малую опору для себя и укрепиться если не телом, то духом. Мысли о подлости барона приводили в отчаяние, мысли о бедных моих родителях приводили в отчаяние, мысли о суровости епископа так же приводили в отчаяние… На кого же надеяться мне, от кого ждать помощи?.. Только от Бога...
Следующий день тянулся бесконечно, я ждала, что вот-вот поведут на допрос, и устала гнать прочь мысли о том, что мне сегодня предстоит. Страх оказался необычайно хорошим пособником воображению, и это было невыносимо. Я нашла только один способ заставить их утихнуть - обрывать фантазия, едва они начинали разыгрываться, и пытаться думать о чем-то другом, молиться. Ненадолго усилий моих хватало, но мысли об одном и том же подкрадывались даже в забытьи.
Ела я с удовольствием, нисколько не смущаясь присутствием Его Преосвященства. Хотя надо признаться, вино немало поспособствовало моей уверенности. В голове зашумело чуть ни от первого глотка - голод и слабость благодатная почва для хмельного пития. И только наевшись досыта, я подумала, что сегодняшняя еда не идет ни в какое сравнение с той, что получала я раньше. Откуда такая щедрость? Что она значит? Чтобы не гадать, я так и спросила епископа: не последний ли это завтрак в моей жизни?
Обратив лицо к голубой полоске неба, я страстно молилась. Небо в это утро было слишком ярким. Слепящий свет вливался в мои глаза, затоплял их, переполнял и вытекал слезами. А может быть не таким уж ослепительным было то утро, просто глаза мои отвыкли от света и слезились. Плакать я не хотела, не хотела встать перед судьями с жалким лицом. Я невиновна. И если епископ уверен, что суд инквизиции будет справедливым, я не должна испытывать сомнений и страха. Вот только знать бы, одинаково ли мы понимаем справедливость судий? Чтобы успокоиться, я села, закутала в подол платья босые ноги и закрыла глаза.
Я думала обо всем хорошем, что было в моей жизни. Ведь было, и даже много. Годы до замужества - разве ведала я тогда, что такое горе? Я жила так, как хотела. У меня был мой любимый утес со сказками, необъятный простор, и я легко воображала, что парю над ним подобно птице. Я была всеми любима, везде меня встречали добрым словом, угощением. Злого слова я ввек не слыхала ни от кого. Да и потом, в замужестве. Ведь не все дня были черным цветом измазаны. И сынок у меня был, сколько радости подарил… Что потом печали досыта напилась… Так у меня ли одной дитё помирало? Я вздохнула тяжело… - нет, это печально. Про это не надо. Я заторопилась переметнуться мыслями на что угодно, только чтоб о другом думать… это оказался граф Кристиан фон Ольберинг. Я вздохнула. Пусть. О нем у меня светлые мысли. Их не омрачало даже сознание, что именно визит графа Кристиана в замок стал началом перемен в моей жизни. Если б он не приехал, все шло бы своим чередом. Однако не было у меня обиды на него. Несколько дней, часов, что я прожила с ним рядом, переменили наши отношения. Забота, участие, внимание… и безошибочно угаданная женским чутьем, его сдержанная, скрытая любовь в основе всего, что касалось меня. И несмотря ни на что, этот мужчина не позволил себе даже намека на какую-либо вольность по отношению к жене своего друга.
Пятеро судий за длинным столом. В центре Его Преосвященство епископ. Сидящего по правую руку от него я тоже знала, это был отец-настоятель монастыря Святого Иосифа. В моей "прошлой жизни" Людвиг однажды представил нас после пасхальной службы в соборе. Другие были мне не знакомы. Лица двоих почти скрывались в тени черных капюшонов, третий, вероятно, представлял городскую власть. У него было худое, нездоровое лицо и время от времени он вдруг болезненно морщился.
Он рассказывал про мои купания, про какие-то магические ритуалы, которые я, якобы исполняла в ночи полнолуния. Возмущенная бесстыдной ложью, я хотела крикнуть об этом, чтоб судьи знали… но епископ строго поднял руку, приказывая мне молчать. "А если судьи верят ему? - тревожные вопросы подступили ко мне, внушая неуверенность, отнимая волю. - Вдруг поверят? Чье слово весомее в их глазах - слово владельного барона, отважно сражавшегося в армии короля или безвестной дочери рейнского рыбака, вдруг сделавшейся баронессой? Каким таким чудесным образом удалось ей подняться из грязи в князи?"
Больше всего вопросов задавал тот человек болезненного вида. Он слушал о коварстве девицы, искушенной в колдовских делах, при этом разглядывал меня и выражение его лица мне очень не нравилось. Суд верит барону, все более осознавала я, и смятение вползало в мое сердце. Я уже почти не слушала, какой клеветой оплетает меня барон Норберт, словно паук заворачивает в липкую паутину. Я подняла голову и встретила взгляд Его Преосвященства. Не отводя глаз, я смотрела на него. Если ты такой проницательный, если ты считаешь, что способен рассудить по справедливости, так смотри же мне прямо в душу! Смотри!
Только теперь я обернулась и посмотрела - кто "мы"? Кто пришел вместе с ним? Боже, какие родные лица я увидела! Якоб! Повар Якоб с постоялого двора! Мне показалась, что сейчас он вытянет из кармана свою жестянку с леденцами. И цирюльник Томас, насмешник, шутник! Я так и не позволила ему причесать мои волосы. А вот уж кого не ожидала - галантерейщик Рипль! Робкий, неуклюжий толстячок! Неужели эти трое, зная, в чем меня обвиняют, решились приехать и опровергнуть обвинение? Радоваться мне или плакать?
- Приведите к присяге нового свидетеля! Теперь я должен кое-что пояснить судьям. Граф Кристиан фон Ольберинг прибыл в наш город вчера на рассвете и как есть, в дорожной пыли, явился требовать аудиенции по делу, не терпящему - по его словам - отлагательств. Ранний визитер был так напорист, что меня подняли с постели. Оказалось, речь идет о даме, заключенной в городскую тюрьму по доносу о колдовстве. Граф фон Ольберинг, давний друг барона фон Норберта, - указал епископ, - требовал немедленного ее освобождения из-под стражи. Он был настойчив, даже самоуверен и дерзок. Наконец, внял моим словам, что только суд может вынести вердикт о виновности или невиновности упомянутой дамы. И вот граф Кристиан фон Ольберинг перед вами, готовый предоставить неизвестные нам свидетельства. Говорите, господин граф.
- Благодарю, Ваше Преосвященство. Как уже было сказано Его Преосвященством, с бароном фон Норберт мы давние друзья, вместе воевали и ни раз приходили друг другу на помощь в минуту смертельной опасности. Однако в последние годы мы встречались нечасто, хотя Людовиг постоянно звал меня приехать. Особенно настойчивыми стали приглашения после его женитьбы. Он писал, что очень хочет познакомить меня с супругой, повторяя: "ты просто обязан познакомиться с ангелом, обитающем теперь в моем замке". Но обстоятельства службы не всегда позволяют свободно распоряжаться собой. И вот около месяца назад я смог располагать достаточным временем - у меня случился длительный отпуск для восстановления здоровья после ранения - и я приехал повидать своего друга. Скоро понял, что он, действительно, необычайно горд супругой, и находит большое удовольствие в том, чтобы превозносить как ее красоту, так и ангельский характер. Он не уставал рассказывать о ее послушании, кротости, разумности и скромности.
- Меня огорчала мысль, что я даю баронессе повод увидеть во мне высокомерного зазнайку, не признающего ее равной себе из-за разницы происхождения. И все же я предпочел очернить себя в глазах этой женщины, нежели навлечь на нее несправедливые упреки ревнивого супруга. Однако боюсь, именно моя "бесчувственность" стала причиной неожиданного поступка барона. Людвиг хоть и ревнив чрезвычайно, одновременно жаждал снова и снова получать свидетельства того, что красота его супруги неотразима, устоять перед ней невозможно. И вот он видит, что я не сражен ею, как такое может быть?
Меня бросило в жар, когда я поняла, что граф Кристиан намерен говорить о происшествии в ночь полнолуния. Людвиг, вероятно, так же догадался о чем пойдет речь, с его стороны прозвучал возмущенный возглас, но на графа это не произвело никакого впечатления. Он говорил, а я умирала от стыда, что эта история стала достоянием множества людей, что присутствующие разнесут ее по городу. Что в эту минуту они сидят и взглядами раздевают меня донага, воображая, как выглядела я в ту ночь.
- …Я забыл обо всем, я не любовался, а всем существом своим впитывал безупречную красоту, представшую моим глазам. Я мог бы молиться в ту минуту… нет, не на земную женщину, а на совершеннейшее творение Господа нашего, восхищаясь и превознося Творца. - Граф Кристиан перевел дыхание, через паузу продолжал более спокойным, сдержанным тоном: - Разумеется, я был покорен этой женщиной. И отнюдь не магия либо колдовство тому причиной, а божественный промысел - Господь создал гений красоты и чистоты, внушающий чувство любви просто взглядом, жестом, голосом, прикосновением.
- Баронесса фон Норберт не узнала о нашем бесчестном поступке. Мне же с той ночи стало невыносимо находиться с нею под одной крышей, думать каждую минуту о ней, и, оказавшись рядом, заботиться лишь о том, чтоб ни малейшим знаком не выдать мое безмерное чувство преклонения перед нею. Если кто-то из мужчин, здесь присутствующих, скажет, что осуждает чувство, вспыхнувшее в моем сердце и не поддающееся рациональному уму, я назову его лицемером, будучи полностью уверенным в своей правоте. Я решил уехать, когда борьба с самим собой сделалась невыносимой. В тот день барона не было в замке, и рано утром, не дожидаясь его, я намерен был уехать. Но перед тем как расстаться с госпожой баронессой навсегда - а я не собирался встречаться с ней и питать чувство, не имеющее право быть - я допустил слабость, единственную, да, единственную. Я рассказал баронессе всё и просил у нее прощения.
- Разумеется, баронесса была потрясена и оскорблена. Я не знаю, о чем были ее мысли в ночь после нашего разговора, но утром она попросила, чтобы я сопровождал ее к родителям, поскольку это не нарушает моих планов: мой путь домой будет лежать по Рейну, а родители баронессы фон Норберт живут как раз на его берегу. Я доставил мою попутчицу в родительский дом, а Людвиг получил повод считать, что совместный путь непозволительно сблизил меня и его супругу. Это не так. Могу присягнуть, что даже пяти минут мы не провели наедине друг с другом. Вокруг нас были люди - кучер барона Норберта, владелец судна, хозяева постоялых дворов и прислуга. Предвидя развитие событий, я заботился, чтобы свидельств можно было найти достаточно. Оставляя баронессу в родительском доме, я так же беспокоился о ней из-за непредсказуемости поступков ее супруга. Я ведь знал его слишком хорошо. Однако даже я не мог представить себе, на какую низость оказался способен этот человек с ущемленной гордыней и распаленным чувством ревности. Сейчас, перед лицом суда я отдаю себе отчет о каждом сказанном слове и могу поклясться жизнью, что баронесса Норберт не колдунья. Она в высшей мере благочестивая, честная, кроткая и добрая женщина!
Я уже не чувствовала не только ног, но вообще себя не чувствовала. Стояла я только потому, что, наверное, тело мое окоченело до состояния льда. И не только от холода, проникающего через босые ноги. Голоса и все прочие звуки все глубже тонули в звоне, забившем мои уши. Я плохо сознавала, что происходит в зале после речи Кристиана и хотела только не потерять сознание до того, как всё кончится. Происходящее стало доходить до меня разрозненными картинами: на месте графа неожиданно оказался Якоб, и я удивилась, почему повар говорит высоким голосом толстячка Рипля, но Якоба почему-то уже не было… Потом вдруг резкий запах встряхнул меня, и я увидела рядом секретаря с флаконом нюхательной соли.
Когда я поняла, для чего все это говорится, у меня едва не подкосились ноги, я с трудом устояла. Испытание водой?!.. Мне??? Пройти через этот ужас?! Неужели то, что со мной происходит - правда?.. Я судорожно переглотнула. Мысль, как в западне, лихорадочно металась в поисках лазейки. Но лазейки не существовало. Я столько раз слышала про испытание водой, что очень хорошо представляла, как всё будет. Я даже знала, откуда оно взялось. Из предания о епископе Квиринусе. С мельничным жерновом на шее язычники бросили святого отца в воду. Но Господь спас его, жернов сделался невесомым.
С ведьмами испытание водой действовало наоборот. Как ведьма, предавшись душой и телом дьяволу, отказалась от своего крещения, так и вода откажется от нее, не примет. Если испытуемая виновна, то она будет плавать на поверхности даже связанная по рукам и ногам, даже обремененная тяжелым грузом. А если начнет тонуть, уходит под воду, значит все в порядке. Не виновна. Только вот спасти из воды испытуемую часто не успевали. Непоправимой бедой это не считалось - коль человек при жизни прошел испытание, то уже наверняка окажется в царствии небесном.
- Что?! - окрик Его Преосвященства прозвучал так гневно, что в зале опять возникла мертвая тишина. На лицах остальных судей только что читалось недовольство, непонимание, даже несогласие с Его Преосвященством, - Но теперь все они, как один, выражали возмущение. - Барон фон Норберт, вы даете отчет в своих словах, выражая суду недоверие? - Тоном, не предвещавшим ничего хорошего, спросил епископ. - Мы правильно поняли, что данный состав суда не заслужил вашего доверия, и вы намерены оспаривать его решение?
Когда я подняла лицо, меня удивила особенная тишина. Судьи, секретарь, смотрели на меня с интересом и ожиданием. Я повернула голову и повела глазами по лицам - все смотрели на меня точно так же. Они что, неужели ждут, что я сейчас начну корчиться от резей в желудке? Я взглянула на епископа и вдруг обнаружила на его губах едва приметную улыбку. Тогда я улыбнулась открыто и освобожденно, обернулась и отыскала глазами графа Кристиана, а рядом с ним Якоба, Томаса, милого увальня Рипля.
- Уважаемые судьи, находите ли вы правильным вернуть эту женщина супругу, чье сердце переполнено ожесточением и злобой по отношению к ней? Из-за него безвинно претерпев страдание и потрясение, может ли она искать в нем утешение, в котором так нуждается? Вы, да и все здесь присутствующие, знаете ответ на этот вопрос. Скажу более. Несчастная женщина перейдет сейчас под руку супруга, и с той же минуты барон фон Норберт примется вымещать на ней лютую злобу за свое сегодняшее поражение. И будет делать это до тех пор, пока не сведет ее с ума либо в могилу. Досточтимый суд. Моя просьба к вам продиктована глубочайшим чувством, которое я питаю к этой женщине, чужой супруге. Сейчас любовь моя стала неизмеримо сильнее, полна сострадания, желания исцелить ее душу и тело от незаслуженных мук. Только от вашей милости зависит счастье или несчастье двух человек. Оно зависит от того, примете вы решение о разводе барона фон Норберта и женщины, которую он предал, или посчитаете нужным сохранить этот брак, в свою очередь предав ни в чем не повинную жертву себялюбия и эгоизма.
- Я пытаюсь, отец мой, - виновато проговорил граф Кристиан. - Но сердце мое разрывается в предчувствии счастливого взлета либо низвержения в пучину отчаяния. Я готов на коленях молить о пощаде для моей возлюбленной и с нею вместе для себя. Освободите ее от человека, не сумевшего ценить сокровище, которое он обрел по счастливой случайности. Он уничтожит этот бесценный дар судьбы. Я это знаю твердо. Да и вы сами в эти часы имели сомнительное удовольствие ознакомиться с его натурой.
- Ваше Преосвященство, святой отец, почтенные господа, - заговорил Людвиг, - я смиренно приношу свои извинения. Но выслушайте и вторую сторону. Я супруг Лоре-Ли, именно вы, Ваше Преосвященство, скрепили наш союз, и мы поклялись быть вместе, пока смерть не разлучит нас. Разве вы сами не видите, всему виной фон Ольберинг. Пока он не появился, были в семье нашей мир, покой и благоденствие. Он всё разрушил, а теперь рушит последнее - наш брак. Я хочу остеречь вас от ошибки. Оставьте мне возможность всё исправить. Я смогу, мир и покой вернутся в нашу с Лоре-Ли жизнь. Я не мыслю прожить и день без нее, - Людвиг уронил голову, заслонил лицо рукой.
Судьи, не слушая возмущенных криков барона, отвернулись и негромко заговарили о чем-то между собой. Я не смела шевельнуться, как будто самое малое движение могло спугнуть призрак счастья, вдруг замаячивший передо мной. И никто не поверил бы, как успокоительно действовала на меня горячая рука, на которую я опиралась, как надежна и непоколебима была она. Наконец мы увидели лица пяти судей, вновь обращенные к нам. Его Преосвященство поднялся из-за стола.
- Господин барон Людвиг-Йоханнес фон Норберт, вы больше не имеете никаких прав на эту женщину. Вы не сумели сберечь свое счастье, умудрились обратить его в несчастье. И прискорбно, если виновником считаете господина графа Кристиана фон Ольберинга. Вы даже не сумели по достоиству оценить сокровище, которое вам досталось. Я хорошо понимаю господина графа и ни в чем не виню. Ни один мужчина не способен устоять перед тем, чему вы - по дружбе - подвергли его. Об этом говорю вам я, чей духовный сан и обязывает, и защищает от мирских соблазнов. И все же я говорю вам: божественный образец прелести и чистоты, вот что такое ваша бывшая супруга. Я увидел это, когда женщина - по вашему злобному навету - была подвергнута первому испытанию. Ее тело светилось, мы не обнаружили на нем ни единого пятнышка - так не было никогда. Но эту женщину Господь создал образцом чистоты, и я понял, что мы совершим святотатство, нанеся ему хотя бы малейший ущерб. Вы, безраздельно владея ею, желали возвысить себя. Вам было недостаточно одному знать о ее совершенстве, вы хотели, чтобы другой мужчина в полной мере осознал бы ее божественную красоту и затем умирал бы от зависти к вам, от недоступности этой звезды. Вы владели ею, не признавая за ней души и воли, как драгоценность запирают в темный ларец. Неужели вы не понимали свое жестокосердие, когда бросили в огонь письмо, адресованное Лоре-Ли, где мать умоляла ее приехать и стать утешением для умирающего. Слава Господу, он послал исцеление тяжело больному, но поступок ваш был бесчеловечным.
- А ведь вы, господин барон, - продолжал между тем Его Преосвященство, - должны были испытывать благодарность и почтение к этим простым людям за то, что они вырастили замечательную дочь, научили ее всем добродетелям и отдали ее вам. Они надеялись, что вы составите ее счастье. Но вы оказались недостойны их дочери, господин барон. С этой минуты вас больше ничто не связывает. Лоре-Ли, я всей душой надеюсь, ничто не омрачит твоих грядущих дней. Я желаю тебе счастья и буду молиться об этом. Суд окончен, господа.
В тот же день мы отправились в путь, и с каждой речной милей с души моей уходило тяжкое, мрачное, душное. Я радовалась каждой излучине Рейна. Они как будто все надежнее разлучали меня с прошлым. Я радовалась и плакала, и речной ветер сушил мои щеки. Мой спаситель обнял меня за плечи и увел с палубы вниз. В маленькой каюте ждала бадья с горячей водой, и мне показалось это пределом мечтаний. Несколько ужасных дней едва могла сполонуть лицо. Мне приносили немного воды для питья. Этой же водой я и умывалась, набрав ее в пригоршню. Но платье мое пришло в самое плачевное состояние. Ни раз пропитанное холодным потом, испачканное о грязную соломенную подстилку, да в том подвале все, к чему ни прикоснись, было или казалось мне грязным, осклизлым, холодным. Сам воздух был пропитан ужасом и болью. И вот все это я ощущала на себе липкой коркой грязи. Потому и была счастлива от бадьи горячей воды.
- Я ведь почти не жил в нем. И не хочу привезти любимую женщину в жилье, покрытое пылью и паутиной. Дом должен сверкать красотой и роскошью, чтобы быть достойным моей невесты. Разумеется, я постараюсь все сделать как можно скорее, и все же, одной неделей мне не обойтись. Как только все будет готово, я вернусь за Лоре-Ли. И тогда, надеюсь, вы тоже не откажитесь принять мое приглашение всем вместе отпраздновать нашу с Лоре-Ли свадьбу, - Кристиан поклонился отцу и матушке.
Никогда прежде я не знала, какое это счастье, просыпаться солнечным летним утром в родном доме, лежать и смотреть на солнечное кружево теней от шторы, слушать приглушенные звуки за стеной и сердитое шиканье матушки: "Экий ты увалень! Тише! Пусть девочка спит, сколько ей хочется!" И виноватый рокот отца, который не умел быть тихим. Лежать, слушать и счастливо улыбаться… Какая необыкновенная радость жила в те дни в моем сердце! Я вернулась в мой мир так, как будто никогда с ним не расставалась. Имя, с которым я прожила несколько последних лет, и все, что с ним было связано, вдруг отодвинулись далеко в прошлое. Вот и пусть там остаются. Я это прошлое вспоминать не хотела, да и не вспоминала.
День проходил за днем, меня все больше тянуло на утес. Все так же распахивался передо мной мир -смотри в любую сторону, любуйся, радуйся!.. Но почему-то не дали влекли мой взгляд… Его все чаще завораживала излучина перед утесом. Из-за нее показывались суда, поднимающиеся с низовий. Оттуда я ждала Кристиана. С каждым днем я тосковала о нем все сильнее. Мне было хорошо в родительском доме, очень хорошо. Но как не хватало в нем Кристиана. До сих пор я не задумывалась, люблю ли его. Я была безмерно благодарна ему, с ним рядом я чувствовала себя до безмятежности спокойно. Я хотела быть с ним. И вот теперь, на утесе, до слепоты вглядываясь в солнечные блики на реке, я признавалась себе: люблю! Я люблю его! Я люблю его! И сердце мое одновременно ликовало и плакало.
Гребную яхту Кристиана я узнала тот же час, как увидела, и сердце заколотилось как безумное. Радость вынесла на самый край утеса. Я увидела его! Он стоял на носу яхты и смотрел впред. "Кристиан, Кристиан, любимый!" Я не закричала. Клянусь, я сказала это только для себя, почти шепотом! Но как я могла забыть про коварное эхо, что ясно и чисто разносило окрест любой звук, прозвучавший на вершине утеса Лорелии! Меня услышали. Лицо Кристиана просияло, он замахал мне рукой. Счастливые, мы не могли оторвать глаз друг от друга, и вдруг я увидела… Даже не увидела, потому что по-прежнему, смотрела только на Кристиана, но каким-то образом я поняла, что яхта захвачена водоворотом, ее разворачивает носом к скале… А рулевой забыл о штурвале. Задрав голову, он тоже смотрел меня. Я закричала… нет, я завизжала от ужаса. Кристиан бросился к рулевому колесу. Но сверху с ужасающей ясностью было видно, что выправить судно невозможно. Жуткая, коварная сила, таящаяся у подножия утеса, уже начала смертельный замах, чтобы со всей злобой швырнуть свою добычу о стену. Пенные буруны кипели вокруг яхты как в котле, висящем над жарким огне. Как раз подо мной острый нос яхты смялся о каменный лоб, колючей щепой ощетинилось дерево и крошилось в безмолвии, крошилось в щепки… Люди от удара полетели в клокочущий под скалой водоворот…
Я прыгнула со скалы туда, где он только что был и исчез так, словно кто-то утянул под воду. Вытянувшись в струнку, я вонзилась в жесткие потоки, пробила их и устремилась вниз, вниз сквозь зеленую упругую воду, глубже, с широко открытыми глазами… Вода сама тащила вниз. Сбоку, близко, рукой дотянуться - сплошное, непроглядно темное - подножие скалы Лорелии. Надо быть настороже, чтоб не бросило о камень… Но главное где-то в глубине, и я изо всех сил таращилась вниз, в темноту, стараясь увидеть Кристиана. Я отчаянно крутила головой - да где же он?! И вдруг рядом силуэт! Так близко! Я хватаюсь за него - он ли? О, Господь мой, благодарю Тебя!
…Позже ни раз я спрашивала себя - как мы спаслись из смертельной ловушки под скалой Лорелеи? Вероятно, это был единственный способ вырваться из водоворота, но я никогда про него не знала и не слышала. Кто руководил мною, когда я бросилась в жуткую воронку? Нет, не отчаяние. Я прыгнула, когда в голове моей как вскрик полыхнула мысль: "Пещара!" Я прыгнула, ясно представляя, как спасти Кристиана. Не тратить силы на бесполезную борьбу со смертельной воронкой, без сопротивления дать затянуть себя в глубину, в пещеру. И там, где сила водоворота пропадает, вот тут, не теряя времени, вырываться, уходить в сторону, на спокойную воду… Но до того мига я ведь даже не знала, вправду ли под водой есть пещера.
"Откуда нам знать, что ждет Там… А только чувства - материя другого плана, чем тленная оболочка. Не кощунственно ли ставить равенство между плотью и чувством любви (которая есть Бог). Стоит задуматься об этом, и получается, что чувства, мысли - единственное, что уносит человек Туда. Все чувства. И свою вину, тоже… Мучит ли тебя вина, Лорелея? За столько жизней, отнятых губительной красотой, обернувшейся проклятием твоим, бедой? Если ты спасла нас, то не в искупление ли своей вины?.."
Ах, печальная Лорелея, ты несешь свою вину сквозь века и тревожишь живых. Наверное, нестерпимо жгут слова проклятий, но их не стереть, не отмыть. Коль вина на тебе, терпи, когда само отболит, и оплакивай мертвых. Скорбный плач Лорелеи слышат поэты - у них такие ранимые, такие чуткие души. Не иначе, сотню лет назад приходила ты со своей печалью к французу Жану Сэву, к романтику Клеменсу Бретано, Отто Генриху фон Лебен, к Гейне: "Кто мне объяснить поможет, откуда взялась тоска; приходит на ум все тот же старинный один рассказ…" и тревожила когда-то Блока…
* В основу положен реальный случай, произошедший в Лондоне. Там состоялся судебный процесс по обвинению в совращении. Лорд Ричард Уорсли, принимая в своем поместье на острове Уайт друга, стал хвалиться перед ним своей женой, говоря, что она красивее прославленной статуи Венеры. Тот усомнился, и тогда Уорсли предложил ему убедиться самому, подглядывая за леди во время купания. Эффект превзошел ожидания - друг с первого взгляда влюбился в прекрасную даму и скоро добился взаимности. Супруг, возмущенный таким вероломством, подал на приятеля в суд. Но приговор оказался для него неожиданным - за совращение жены был осужден не приятель лорда Уорсли, а он сам.
Мюнстер, 11.06.2009

Возврат
Прокоментировать текст

TopList